Но в войне (читай – в защите Родины) и – принять участие?! Нет, это что-то не то. Поэтому и предлагаю по аналогии с бытовавшим в пору моей молодости выражением «герой Гражданской войны» называть нынешних ветеранов так: «герой Великой Отечественной». Чего они все, вне всякого сомнения, заслуживают.
Что же касается моего тестя, Михаила Тихоновича Шульженко, то когда его призвали на войну, дали ему на двоих с его земляком одну винтовку образца 1905 года со словами: «Другую отнимете у фрицев». Земляк был хохол, звали его Мыкола. Говорит он моему тестю:
«Нэ журись, Мыхайло, мы у нимця нэ будэмо гвынтивку видниматы, а зразу – кулэмэт. От тоди и повоюемо!»
Шутник, значит, был. А с такими Тёркиными, по рассказам самих же ветеранов, всегда легче воевалось. Правда, у наших героев до пулемёта тогда дело не дошло (это был один из самых тяжёлых для страны периодов войны), а оказались они через некоторое время в окружении и попали в числе многих других в плен. Тестя осколком снаряда ранило в правую руку, повыше запястья. Осколок остался сидеть в руке, хотя и неглубоко. Всех пленных, кто совсем не мог идти, немцы добили выстрелами в голову, остальных погнали. Гнали двое суток, на третьи остановились в каком-то месте, там предстояло рыть окопы. Рана у тестя к тому времени уже загноилась, рука опухла, начался сильный жар, и тесть уже плохо соображал. Мыкола, сам еле державшийся на ногах, мрачно шутил:
«Яка корысть будэ вид тэбэ нимцям?»
Он и ещё один пленный выковыряли ножом из раны товарища осколок, обрывки застрявшей там одежды с землёй, заставив тестя скрежетать зубами и корчиться от боли. Рану промыли и перевязали подручным материалом, приложив несколько найденных на месте листьев подорожника.
Окопы рыли под ударами палок, кормили какой-то баландой два раза в сутки – утром и вечером. Спали под открытым небом. Многие из раненых, теряя последние силы, утром не могли уже встать. Их добивали и оттаскивали в общую яму. Был твёрдым кандидатом в эту яму первые несколько дней и мой тесть, но друг Мыкола всякий раз из последних сил заставлял его подняться, а когда шли в колонне к окопам, незаметно для охранников поддерживал, не давая упасть. Потом рана стала понемногу заживать, крепкий организм и воля к жизни взяли своё. А жить хотелось – дома ждали красавица-жена и пятилетняя дочурка.
Как-то среди ночи немцы подняли весь лагерь, построили в две шеренги, стали выхватывать пленных и заталкивать в стоящие рядом машины.
«Якщо на розстрил, то скажу, що я ще нэ докопав окопа», – попробовал было и здесь пошутить наш хохол, но, видимо, слишком громко – плеть стоящего рядом охранника тут же рассекла лоб и щёку говорившего.
Ехали с потушенными фарами, значит, близко фронт, там – свои. Прибыли на железнодорожную станцию, занялись разгрузкой вагонов. Немцы были очень возбуждены и спешили, удары плетьми так и сыпались на пленных. Вдруг налетели самолёты, посыпались бомбы. Трещали пулемёты, захлёбывались лаем зенитки, рвались бомбы, взрывались ящики со снарядами (их-то и выгружали пленные из вагонов), и вдруг огромный огненный столб взметнулся в небо и прогремел страшной силы взрыв, разметавший всё вокруг. Это бомба угодила в вагон со снарядами. Но два наших друга были уже довольно далеко от этого ада, они бежали в ту сторону, откуда прилетели самолёты.
Бежали долго, пока совсем не выбились из сил и не упали. А когда рассвело, беглецы обнаружили, что они находятся между своими и немцами, так сказать, на нейтральной полосе. Поползли в сторону своих. Вдруг оттуда прозвучал винтовочный выстрел, как бы спрашивающий: свои или чужие? И тогда, позабыв об опасности, они вскочили и побежали к своим, размахивая руками и крича: «Свои! Свои! Русские!» И тут мой тесть почувствовал, как обожгло его ногу и что-то горячее потекло по ноге в сапог. Сгоряча он ещё немного пробежал следом за Мыколой и что-то уже хотел ему крикнуть, как вдруг тот, странно взмахнув руками, упал. Подползши к другу и убедившись, что тот мёртв (пуля снайпера попала в голову), тесть, теряя последние силы от большой потери крови, всё же дополз до бруствера передней траншеи, где его подхватили бойцы и втащили внутрь. Тут же оказали первую помощь и отправили в санчасть.
Но на этом война для моего тестя, конечно, не закончилась. Оправившись от второго ранения и потери друга, пройдя благополучно через допросы в контрразведке СМЕРШ по поводу своего пленения, он был временно, пока не заживёт получше нога, причислен к обозному взводу. Здесь ему, потомственному крестьянину-колхознику, было не привыкать работать с лошадьми: исправно чинил сбрую, умело ремонтировал колёсно-тележный транспорт, всегда вовремя доставлял к месту назначения любой груз, будь то борщи-каши для солдат или же снаряды. Но однажды во время жестокого боя, подвезя к стреляющей пушке несколько ящиков со снарядами, он вызвался заменить убитого подносчика снарядов. В этом бою его снова ранило и очень серьёзно: осколок вражеского снаряда попал в поясничную область и застрял где-то у позвоночника. Тесть провалялся немало времени в нескольких госпиталях и был комиссован «по чистой». С осколком в спине. Был настолько слаб, что ему, отправляя домой, дали в дорогу провожатого.
Только и на этом не закончилась война для моего тестя. Потому что ждал его дома удар похлеще трёх ранений, вместе взятых: измена его любимой красавицы-жены. Но это уже другая история.
Тесть же – заботами и самоотверженными усилиями матери с отцом, перевезших еле живого сына от загулявшей невестки в свою хату (на обычной двухколёсной тачке), – со временем оклемался, крепко встал на ноги и женился на прекрасной женщине (колхозной, между прочим, трактористке), родившей ему дочь (мою будущую жену) и сына. Работал кузнецом и пользовался большим уважением односельчан. Вырастил прекрасный сад и завёл пасеку. Только подолгу сидеть и любоваться плодами своих рук, как это обычно делают садоводы и пасечники, не мог: не давал засевший в спине осколок снаряда. Да и некогда было ему сидеть.
