• 58,13 ↑
  • 69,77 ↑
  • 2,22 ↓
17 июля 2017 г. 18:45:43

 

БелПресса
RUпроспект Славы, 100308009Белгород,
+7 472 232-00-51, +7 472 232-06-85, news@belpressa.ru
Мы и другие: люди, ухаживающие за тяжелобольными
Фото с сайта famtours-nv.ru

Обычные белгородцы и профессиональная сиделка рассказывают, с какими трудностями сталкивается человек, когда ему приходится поддерживать жизнь тяжелобольного.

Длительный уход за тяжелобольным родственником – наверное, одно из самых сложных испытаний, которое может пройти семья. Нужно учиться жить по‑новому: кормить и мыть обездвиженного человека, поддерживать его морально, чем‑то жертвовать и принимать серьёзные решения.


Алина, журналистка:

«Моя прабабушка заболела раком, когда ей было под 90 лет. Незадолго до этого умерла от тяжёлой болезни её дочь, моя бабушка. Эти два события сильно повлияли на психику прабабушки. Врачи сказали, что в таком возрасте ей нельзя помочь, можно только лекарствами снимать боль и ждать.

Прабабушка месяц провела в онкодиспансере. Жуткое место: в коридоре стояла тумбочка со свечкой и фотографией того, кто недавно умер. Бабулю невзлюбил весь персонал и пациенты: из‑за проблем с психикой она странно себя вела, появились проблемы с туалетом. Мы постоянно навещали её, носили медсёстрам деньги и подарки, чтобы они ухаживали за ней, кормили и вообще не забрасывали.

Тяжелее всего пришлось моей маме: три года она ухаживала за собственной матерью, а потом год за бабушкой. В больнице мама выслушивала бесконечные претензии по поводу того, что она не сидит с бабушкой. Но мы с ней вдвоём, без отца, жить на что‑то надо. Уволишься – назад вряд ли возьмут, а мама уже немолодая. Она хороший специалист, руководила отделом, и начальник терпел её отлучки, отнёсся с пониманием.

Дома бабушка поначалу ещё ходила, но тело и психика постепенно угасали. Она похудела, но всё равно оставалась полной. Было огромной проблемой её искупать, сводить в туалет. И хотя бабуля ослабла, она постоянно пыталась вставать, падала. Мы загораживали кровать креслами, но привязывать её рука не поднялась.

Она как будто превратилась в ребёнка – нас едва узнавала, находилась в состоянии своей молодости, звала детей, умершую дочь, пыталась крутиться по хозяйству, собирала вымышленный урожай или принимала воображаемых гостей. Потом практически перестала спать, мы по очереди ночевали с ней в комнате на раскладушке. Её бессонница могла длиться по несколько суток, а помимо галлюцинаций, её мучили жуткие боли, которые не снимало никакое обезболивающее. Мы вызывали скорую помощь, но там ничем не могли помочь. Обезболивающие постоянно приходилось выпрашивать в больнице сверх рецепта и нормы, потому что они быстро заканчивались: невозможно отказать в уколе плачущему от боли человеку.

Это был дурдом. Я уходила из дома, когда была возможность. Мой молодой человек иногда приходил и молча помогал управиться с бабушкой, хотя ему это, казалось бы, вообще не надо.

Дедушка, для которого бабуля была тёщей, тоже помогал, присматривал за ней, пока мы с мамой были на работе. Иногда мы нанимали сиделку, но это было слишком дорого. Вообще, подгузники, лекарства – всё требовало больших денег, мы отменили поездку за границу, отпуск, потратили все накопления.

Мама пила антидепрессанты около четырёх лет. Она довольно закрытый человек и никогда не делилась со мной переживаниями, но её поддерживали подруги. Иногда она уходила к ним, просто чтобы поспать нормально. Я переносила это, наверное, проще, чем она.

Мне кажется, я даже и не рассказывала особо никому – не хотелось мучить рассказами про домашний ад. Когда дома умирает человек, очень трудно переключиться на что‑то другое, как‑то отвлечься.

Нам даже мысль не приходила в голову о доме престарелых. А у нас в городе есть такие? Я думаю, что там жесть творится, и старики там просто умирают, брошенные всеми. Если б было как в зарубежных фильмах, где всё чисто и спокойно, то ещё можно подумать, но я сильно сомневаюсь, что у нас такое есть. Не могу понять, как можно отдать туда свою прабабушку – это как выбросить человека.

Я любила прабабушку, но должна признать, что её смерть стала для всех облегчением. Я выплакала всё заранее, когда узнала, что у неё рак в терминальной стадии. Было понятно, что она не выздоровеет, я понимала, что человек очень пожилой. Она так страдала, что можно было лишь порадоваться, что её мучения закончились.

По наследственным болезням моих родственников, догадываюсь, от чего умру сама. Наверное, я стала циничнее относиться к смерти, научилась не принимать всё близко к сердцу. Я хорошо понимаю, что старость, болезнь и смерть неизбежны».


Глеб, фотограф:

«Я 10 лет прожил с бабушкой, которая страдала деменцией. Её состояние менялось постепенно. Она начала забывать какие‑то имена, события, куда положила вещи. Потом стала совершать странноватые поступки и отнекиваться от них – забывала, что бросила котлеты в суп, чтобы сварить. Мы стали ездить по врачам. Нам сказали, что деменцию можно тормознуть, но не остановить.

Бабушка всегда была активная, хозяйственная, социальная и буквально за два года полностью утратила свою личность, превратилась в старушку, которая вообще ничего не понимает, никого не узнаёт. Физическое истощение последовало довольно быстро.

У неё были мощные галлюцинации, она то хохотала, то общалась с кем‑то по ролям. Поначалу мы могли её занять телевизором или зеркалом, а потом она вообще едва реагировала на раздражители. Превратилась в маленького ребёнка, как в «Загадочной истории Бенджамина Баттона».

Сидели с ней по очереди: с утра отец, после работы мама. Брат вообще воспринимал всё как должное и спокойно убирал за ней. Мама склеила из спичечных коробков специальный бокс, чтобы бабушка могла принимать таблетки в течение дня, а их были горсти. Было много проблем с туалетом, она не могла контролировать этот процесс, вся квартира была грязная, плохо пахло. Сложно было мыть её, менять подгузники – отбивалась, ругалась матом, кричала. Трудно было видеть бабушку голой.

 

Психологически тоже было трудно. Сложно устраивать личную жизнь, никаких гостей, праздников. Я срывался, орал. В конце концов уехал из дома. Находиться там было невыносимо. Мне нужно было учиться, работать, а там сумасшедший дом, крики, хохот и грязь, бессонные ночи.

Кроме мамы, у бабушки ещё двое сыновей. В начале болезни бабушка переписала жильё на маму, потому остальные были уже устроены. Это стало кровной обидой, и все годы родственники не участвовали в уходе: просто исчезли из жизни и появились только на похоронах.

Мама понимала умом, что болезнь неизлечима, и всё же радовалась каждому проблеску сознания. Например, пела бабушке песню во время купания, а та подпевала – для мамы это был повод радоваться несколько дней.

В этот период мои родители-атеисты ударились в религию. Полагаю, это была их духовная и эмоциональная поддержка, они находили в вере разрядку и способ переключить внимание.

Я много раз предлагал отдать бабушку в дом престарелых. Когда она годами не узнаёт никого, ничего не помнит уже через полминуты, не реагирует ни на что, не вижу причин продолжать страдать рядом. Если бы её сознание было с ней – вопросов нет, но когда её личность полностью исчезла – зачем? Нужно понимать, что дома мы не могли обеспечить правильный уход, всё делали наобум и в меру сил и знаний. Мама оказалась против: это её мировоззренческий принцип, очевидно. Плюс такие поступки очень порицаемы в нашем обществе. Но нельзя забывать, что 10 лет вместе с этим жила семья, дети росли в дурдоме. Мама, спасая бабушку, причиняла страдания остальным.

Когда ко мне стали приходить мысли о смерти бабушки, это было страшно и стыдно, я гнал их прочь. Думаю, они посещают многих людей в подобной ситуации. Мне сложно и сейчас говорить о том, как другим людям справиться с этим. Но для себя понял: я против того, чтобы приносить в жертву свою жизнь во имя долга тому, кто даже не узнаёт тебя».


Марина, сиделка:

«Я работаю сиделкой 10 лет, а до этого 18 лет проработала медсестрой. В молодости потеряла мужа, и у меня на руках осталось четверо детей, которых нужно было кормить, поднимать, учить. Мне посоветовали уйти в сиделки, вроде как там денег побольше. Сначала поработала по знакомству с одной женщиной с болезнью Паркинсона, потом дала объявление в газету, и предложения пошли.

Долго работала в больницах: люди нанимали меня для ухода за своими близкими в отделениях онкологии, нейрохирургии, гнойной хирургии, потому что медперсонала мало и уход недостаточный.

Часто медсёстры и санитары совмещают работу с подработкой сиделкой за деньги. Тогда зарплата была от 80 рублей в час, сейчас может доходить до 200.

Работать лучше с напарницей, но не всегда удаётся её найти. Поначалу я часто работала сутками напролёт, ночевала прямо в больнице или дома у пациента.

Дети стали очень самостоятельные: я дома всего готовила на несколько дней вперёд, они справлялись.

За это время у меня было больше 20 пациентов. За одними ухаживала один день, за другими – по полгода. Сейчас уже третий год я работаю с одной семьёй. За это время, естественно, привязываешься, переживаешь, как за родного. Но очень важно найти общий язык и с самим больным, и с его родственниками, а если не получилось, лучше сразу уходить, проверено.

Уход за больными тоже бывает условно двух видов: вы́ходить и доходить. За второе не берусь вообще – это опустошает. Я хочу, чтобы люди выздоравливали, хочу видеть результат своей работы. А работа сиделки – это отнюдь не сидеть рядом с больным. Я уверена, что нужно медицинское образование, чтобы работать в этой сфере. Это большая физическая работа: вымыть, покормить, сводить в туалет и так далее. По запросу я могу делать лечебный массаж, гимнастику. И отдельный пункт – психологическая работа. Характер у человека от болезни сильно портится, настроение подавленное. Важно поговорить с ним, поддержать и постоянно мотивировать на восстановление.

Не у каждого есть возможность нанять сиделку, к сожалению. Но иногда деньги есть, а родные никак не заботятся. Больных покормили с утра, и вот они киснут целый день в одиночестве.

Это часто от непонимания ситуации. К примеру, наняли меня как‑то к мужчине, а у него пролежни на спине были с ладонь: жена забегала его покормить и пулей обратно. Всё потому, что он её матами крыл и прогонял. Я же это игнорировала, начала его ворочать потихоньку, разминать, жена подключилась. Сейчас он передвигается на коляске, психика в порядке. Дело в том, что нигде не рассказывают, как себя вести и правильно ухаживать за человеком. Я обучаю людей этому.

Человек после болезни находится в отчаянии, унынии, воля к жизни пропадает. А родные часто жалеют его, потакают. Это всё очень разрушительно. Нужно трудиться, несмотря ни на что.

Возвращение к жизни даётся через огромную боль. Зайдите в любой восстановительный – там сплошной крик и ор стоят. Фашисткой, тираном меня зовут. Матом кроют. Родственники вступаются – ой, жалко, давайте сегодня без гимнастики. А потом звонят и благодарят. Мы со многими до сих пор по‑дружески общаемся.

Усталость накапливается. Спина очень болит. Терпение нужно огромное. Тяжело вставать в 5 утра, а возвращаться домой к 8. Я не умею оставлять за дверью своих пациентов и не думать о них после работы. Для меня главная поддержка – семья, общение с родными –спасение. А ещё коты. У меня их семеро, все подобранные. Они меня буквально исцеляют.

Я люблю свою работу и думаю, что это моё призвание – помогать людям, пока помогается. И котам».


Имена героев изменены по их просьбе.


для комментариев используется HyperComments